ㅤㅤㅤНесколько дней назад мой добрый знакомый, талантливый и известный художник Юга России Сергей Владимирович Яшин поместил в своем блоге изображение картины Ивана Николаевича Крамского «Неизвестная» и сопроводил его интересным, живым, заостряющим внимание комментарием. ㅤㅤㅤОн напомнил о том, что на полотне изображена молодая дама в моднейшем наряде: шляпа «Франциск», пальто или манто «Скобелев», тонкие перчатки, открытый экипаж, Невский проспект, гордая осанка, загадочный взгляд. И задал вопрос, который уже почти полтора века не дает покоя зрителям: кто она?
ㅤㅤㅤЗнаменитая и чрезвычайно популярная в послевоенные годы картина Ивана Николаевича Крамского «Неизвестная». 1883 год. Третьяковская галерея.
ㅤㅤㅤПочему вокруг картины в свое время разгорелся скандал? Почему критики заговорили о «кокотке в коляске» и об «исчадии больших городов»? Почему Павел Михайлович Третьяков, столь ценивший Крамского, не поспешил приобрести эту работу для своей галереи? ㅤㅤㅤИ наконец - существовал ли у этой женщины реальный прототип, или перед нами не портрет, а художественный образ, в котором собраны красота, гордость, боль, одиночество и вызов? ㅤㅤㅤНе скрою, публикация Сергея Владимировича затронула мою душу. Я вступил в небольшую переписку по этому поводу, но вскоре понял: короткого разговора здесь недостаточно. ㅤㅤㅤСергей Владимирович поднял не просто вопрос об одной картине. Он коснулся темы гораздо более широкой - темы того, как большое искусство подчас входит в народную память, как музейное полотно становится частью нашей жизни, как репродукция на стене вдруг начинает жить почти самостоятельной судьбой. И за это я ему искренне благодарен. ㅤㅤㅤСергей Владимирович, как человек искусства, почувствовал нерв этой картины. Он не просто напомнил о ней, не просто пересказал известную интригу, а как бы вновь открыл дверь в тот зал русской живописи, где мы все когда-то уже бывали. Кто в музее, кто в школьном учебнике, кто на открытке, кто на стене советской парикмахерской, а кто-то - в прокуренной послевоенной чайной, которую народ почему-то называл «Голубой Дунай». ㅤㅤㅤВот с этого, пожалуй, и начну. В свое время, когда я писал свои воспоминания о послевоенном быте, я невольно коснулся двух, пожалуй, самых популярных и любимых картин русского народа. Речь шла об «Утро в сосновом лесу» Ивана Ивановича Шишкина и о «Неизвестной» Ивана Николаевича Крамского. То есть, как теперь принято говорить, я чуть-чуть в теме. ㅤㅤㅤДело в том, что я помню тяжелые послевоенные годы в небольших городках и станицах Кубани. Тогда повсеместно существовали многочисленные пивные, которые официально, несколько стыдливо, именовались «чайными». На вывеске могло быть написано чинно и мирно: «Чайная». Но народ почему-то называл эти заведения совсем иначе - «Голубой Дунай». ㅤㅤㅤНазвание было удивительное. В нем слышался Штраус, Вена, нарядный зал, белые перчатки, дамы в платьях, вальс, блеск люстр. А на деле все было гораздо проще и вульгарнее - густой запах пива и водки, махорки, дешевого табака, мокрой одежды, простой еды, мужской усталости и не до конца выговоренной войны. ㅤㅤㅤЭто были своеобразные мужские клубы послевоенного времени. Туда шли вовсе не за чаем. Разумеется, там можно было заказать незатейливый супчик, съесть котлету, попросить кусок хлеба. Но главным было не это. Главным было другое. ㅤㅤㅤТам можно было выпить кружку-другую жигулевского пива, а если подошла получка, то и двести граммов водочки из граненого, липкого стакана. Там развязывались языки. Там вспоминали фронт. Там спорили о жизни, о начальстве, о ценах, о несправедливости, о женщинах, о погибших товарищах. Там лились пьяные слезы, и никто особенно этим слезам не удивлялся. ㅤㅤㅤМужчины непрерывно дымили папиросами «Беломорканал». Над столиками стоял сизый дым. Иногда возникали драки, после чего следовало пьяное братание. Слова звучали грубо, нецензурная лексика лилась рекой. Но за этой грубостью часто скрывалась не грубая душа, а душа раненая. Ведь война закончилась в 1945 году, но из человека она выходила очень и очень долго. А из кого-то не вышла вовсе, до конца его жизни. В то время, к сожалению, уровень пьянства, алкоголизации мужского населения существенно превышал довоенные показатели. ㅤㅤㅤСегодня, оглядываясь назад, я понимаю: эти «Голубые Дунаи» были не просто питейными заведениями. Они были частью послевоенной социальной психологии. Странной, не всегда красивой, но настоящей. Там собирались люди, которым было трудно говорить о пережитом дома, трудно быть ласковыми, трудно снова стать мирными. ㅤㅤㅤИм нужно было место, где можно было говорить и выговариваться, просто в компании молчать, либо ругаться, вспоминать, пить, спорить, а зачастую вдруг становиться удивительно откровенными. Многие, приходили туда, как на исповедь. ㅤㅤㅤИ вот что интересно. При всей своей антисанитарии и грубоватости, эти чайные старались выглядеть именно культурными заведениями. На стене, как правило, висела хотя бы одна репродукция картины русского художника. Казалось бы, выбор был огромен. Русская живопись богата. Можно было повесить копии произведений Репина, Сурикова, Айвазовского, Левитана или Васнецова. Но по какой-то странной и удивительной, неписаной народной традиции, в этих заведениях особенно любили лишь две картины. ㅤㅤㅤПервая - «Утро в сосновом лесу» Ивана Ивановича Шишкина и вторая - «Неизвестная» Ивана Николаевича Крамского. Почему именно они?
ㅤㅤㅤЗнаменитая и чрезвычайно популярная в послевоенные годы картина Ивана Ивановича Шишкина «Утро в сосновом лесу». 1889 год. Третьяковская галерея.
ㅤㅤㅤНа первый взгляд, картины совершенно разные. Одна - лесная, утренняя, свежая, почти сказочная. Вторая - городская, зимняя, петербургская, тревожная, почти скандальная. На одной - медвежата на поваленной сосне, на другой - красивая молодая женщина в открытой коляске. ㅤㅤㅤОдна пахнет хвоей, туманом, лесной сыростью. Другая - морозным Невским, дорогим мехом, городской тайной и светским вызовом. И все же между ними есть глубокое родство, ибо обе картины разрывали рутинную ткань жизни. ㅤㅤㅤВедь для большинства послевоенных людей жизнь была достаточно однообразной: дом – работа. Изредка - чайная. Кино – не чаще одного раза в месяц. Телевизор еще был редкостью. Путешествие куда-либо воспринималось как событие, о котором потом рассказывали годами. Отпуска чаще всего проводились дома. Все дни походили друг на друга. ㅤㅤㅤИ вдруг на стене - Шишкин. Человек сидит в прокуренном зале, перед ним кружка пива, на тарелке котлета, в руке папироса. А над ним - лес. Не просто лес, а утро в сосновом лесу. Огромные стволы, туман, тишина, медвежата, поваленное дерево. И в этот момент человек хотя бы глазами выходит из тесноты своей жизни. ㅤㅤㅤОн как будто сам идет по лесу. Долго идет: ель, береза, осина; ель, береза, осина. И вдруг - поляна. И вдруг - медведи. И надо остановиться, затаить дыхание, не спугнуть. Будет, о чем рассказать друзьям и знакомым. ㅤㅤㅤА рядом с этим лесным чудом - другая картина, совсем иная - таинственная «Неизвестная». И здесь тоже происходит разрыв обыденности. ㅤㅤㅤПредставьте маленький городок или станицу. Все всех знают. Вот прошел директор школы. Вот проехал председатель колхоза. Вот навстречу идет врач с женой. Вот почтальон. Вот спешит продавщица. Вот соседка. Все знакомо, все повторяется, все вчера уже было и завтра все это будет опять. ㅤㅤㅤИ вдруг - коляска. В этой коляске едет женщина, которую никто не знает. Красивая. Нарядная. Холодная. Гордая. Она смотрит прямо и чуть сверху. Не улыбается. Не объясняется. Не ищет знакомства. Просто едет. ㅤㅤㅤНо кто она? Откуда? К кому? Почему одна? Что за жизнь стоит за этим лицом? Почему в ее взгляде столько гордости и столько скрытой боли? Вот он, настоящий повод для разговора. ㅤㅤㅤПо существу, и Шишкин, и Крамской давали простому человеку не только изображение, но и событие. Шишкин - событие природы. Крамской - событие человеческой тайны. ㅤㅤㅤИменно поэтому эти две картины так прочно вошли в народный быт. Причем, не титулованные искусствоведы их туда назначили. Не музейные работники. Не академики. Их выбрал народный глаз. А народный глаз, при всей своей простоте, иногда бывает удивительно точен. Он выбирает то, что можно полюбить. То, к чему хочется вернуться. То, что можно пересказать соседу. То, что вызывает не только восхищение, но и разговор. ㅤㅤㅤС шишкинскими мишками вроде бы все ясно. Медведи - они и есть медведи. Хотя и там, конечно, есть своя художественная глубина: не только звери, но и мощь леса, дыхание утра, первозданность природы. ㅤㅤㅤА вот с «Неизвестной» ясности нет до сих пор. Картина Ивана Николаевича Крамского была написана в 1883 году. Она давно уже стала одним из самых узнаваемых образов русской живописи. Ее часто называют «русской Джокондой». И это название возникло не случайно. Перед нами женское лицо, которое не раскрывается до конца. Оно не дает ответа. Оно не становится ближе от долгого рассматривания. Напротив, чем дольше смотришь, тем сильнее чувствуешь: здесь есть какая-то тайна. ㅤㅤㅤВ свое время я узнал одну из элегантных версий, претендующую на истину, поскольку меня потрясла статья доктора философских наук Семена Экштута «Он был знаком с незнакомкой. На знаменитом полотне Ивана Крамского «Неизвестная» изображена последняя любовь императора». (Журнал «Родина». Апрель 2018. С. 34 – 39). Именно эта статья и положена в основу моих сегодняшних разглагольствований. ㅤㅤㅤА начиналось все с того, что второго марта 1883 года в Петербурге открылась одиннадцатая выставка Товарищества передвижных художественных выставок. Сенсацией выставки стала картина Ивана Крамского. Посетители безуспешно пытались угадать имя изображенной дамы. Но художник, насколько можно судить, отвечал уклончиво. Или вовсе не отвечал. ㅤㅤㅤЧто интересно – в обширном эпистолярном наследии Крамского почти нет слов о работе над «Неизвестной». Дневники и воспоминания современников тоже не дают ясного ответа. ㅤㅤㅤЭто очень странно. Крамской не был молчаливым художником. Он размышлял, переписывался, обсуждал, спорил, делился замыслами. И вдруг - вокруг одной из самых сильных его работ возникает почти полная тишина. Значит, молчание было не случайным. Одно из самых знаменитых и загадочных полотен русской школы живописи возникло словно ниоткуда. Какая-то таинственная «фигура умолчания» вместо досконально документированной творческой предыстории создания шедевра. ㅤㅤㅤНапрашивается вывод: именитый художник, имевший широкий круг заказчиков в разных слоях петербургского общества – от богатых дворянских и купеческих домов до великокняжеских и царских дворцов, - сознательно писал «Неизвестную» втайне от всех. Для Ивана Николаевича подобная скрытность была делом противоестественным: как правило он охотно делился своими творческими замыслами. ㅤㅤㅤИнтрига продолжала раскручиваться. Павел Михайлович Третьяков покупать для своей галереи несомненный шедевр столь ценимого им передвижника и постоянного корреспондента не стал и от комментариев воздержался. ㅤㅤㅤПри этом следует подчеркнуть, что в Государственной Третьяковской галерее «Неизвестная» появилась лишь после революции, в 1925 году – после национализации одной из частных коллекций. ㅤㅤㅤЧто же так настораживало современников? Что они видели в этой женщине такого, что нам сегодня уже не сразу понятно? Сегодня мы видим музейный шедевр, а ведь современники видели вызов! ㅤㅤㅤДама едет одна в двухместной коляске. Это уже нарушение привычного светского порядка. Приличной даме следовало бы ехать с мужем, отцом, братом, подругой или компаньонкой. Кроме того, она одета слишком модно, слишком демонстративно, слишком дорого. Шляпка «Франциск», манто «Скобелев», соболь, перья, перчатки - все сразу. ㅤㅤㅤДля женщины высшего общества это могло выглядеть как дурной тон. Настоящий аристократический вкус обычно не кричит. Он намекает. А здесь будто намеренно собраны все признаки роскоши и моды. Это уже не просто наряд. Это заявление. ㅤㅤㅤКто имеет право так ехать? Кто имеет право так смотреть? Кто имеет право нарушать правила и не бояться суда? ㅤㅤㅤВывод очевиден: изображенная Крамским дама либо не принадлежала к высшему светскому обществу, либо имеет уникальную возможность безнаказанно нарушать принятые в нем правила поведения. Такое возможно в одном-единственном случае: даму поддерживает сам государь император! ㅤㅤㅤОставалось лишь назвать ее имя. Это – княжна Екатерина Михайловна Долгорукова, которая в течении четырнадцати лет была близка с Александром II. И письма к которой он всегда начинал со слов: «Здравствуй, дорогой ангел моей души».
ㅤㅤㅤКняжна Екатерина Михайловна Долгорукова. 1883 год.
ㅤㅤㅤЭту близость и сам император, и его фаворитка рассматривали не как греховную связь, но как тайный брачный союз, на который они получили благословение «от Бога». В государственном архиве хранится обширная переписка этой пары: 3450 писем Александра II и 1458 писем княжны. ㅤㅤㅤИзучив указанную переписку, историк из Санкт-Петербурга Юлия Сафронова написала замечательную книгу «Екатерина Юрьевская. Роман в письмах», в котором очень деликатно написала об этих непростых отношениях. В свое время, я приложил немало усилий, и все же достал эту книгу. А ведь она вышла в свет всего лишь в семистах экземплярах. (Сафронова Ю.А. «Екатерина Юрьевская. Роман в письмах». -СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2021. – 404 с.).
ㅤㅤㅤАлександр II со второй супругой Екатериной Долгоруковой и их детьми Георгием и Ольгой.
ㅤㅤㅤПосле смерти императрицы Марии Александровны Александр II обвенчался с Екатериной Михайловной, и она получила титул светлейшей княгини Юрьевской. ㅤㅤㅤУтверждают, что художнику Крамскому был заказан совместный портрет Императора и княгини Юрьевской. Таким образом, на свободном месте слева от «Неизвестной» мог бы располагаться Александр II. Не исключено, что первоначально Крамской и намеревался изобразить царя рядом с его морганатической супругой. Тем более что императора нередко живописали то в санях, то в коляске. ㅤㅤㅤА осенью 1880 года другой модный и очень дорогой столичный художник, Константин Егорович Маковский, написал в Ливадии парадный портрет княгини. Эта картина долгие десятилетия считалась утраченной. И лишь в XXI она была обнаружена в Стокгольме и 13 декабря 2017 года была продана на аукционе за 1,3 миллиона долларов.
ㅤㅤㅤКонстантин Маковский. Портрет Екатерины Долгоруковой, с 1880 года – светлейшей княгини Юрьевской.
ㅤㅤㅤОднако вернемся в девятнадцатый век: первого марта 1881 года Александр II погиб от бомбы народовольцев, трон занял его сын Александр III. Княгиня Юрьевская отрезала свои роскошные волосы и положила их в гроб императора. ㅤㅤㅤПод неприкрытым давлением Александра III и императрицы Марии Федоровны, безутешная вдова сначала покинула свои апартаменты в Зимнем дворце, а затем и вовсе покинула Россию. ㅤㅤㅤКрамской оказался невольно вовлечен в чужую семейную драму, при этом ко всем ее «действующим лицам» он относился хорошо (к Александру III и императрице Марии Федоровне тоже, ведь известны их портреты кисти Крамского). ㅤㅤㅤЗаказ «в коляске», отпал сам собой. Но какой же пропадает великолепный замысел! Забыть его? Увы - не так устроен художник! Идея, запавшая в душу, не отпускает, саднит и перерастает в другую… ㅤㅤㅤВ общем, он начинает лихорадочно работать над полотном уже совсем в другом ракурсе. Разумеется, ни о каком портретном сходстве «Неизвестной» с княгиней Екатериной Михайловной теперь не могло быть и речи. ㅤㅤㅤВзгляните еще раз на «Неизвестную». Героиня - одна в двухместной коляске. По логике, рядом с ней должен быть… Кто - любимый мужчина? Но его уже нет. Погиб? А что на полотне на заднем плане? Аничков дворец - тот, в котором еще совсем недавно жил Александр III. Героиня навсегда уезжает от Аничкова дворца! ㅤㅤㅤИ в глазах ее удивительная гамма чувств: боль, печаль, надменность. Но надменность - особого рода: вы, толпа на улице, не вправе судачить обо мне, судить меня. И уже не хочется обсуждать вычурность нарядов едущей по Невскому гордой и печальной красавицы. Ее взгляд откровенно говорит: «Вы можете смотреть, вы можете судачить, вы можете придумывать мне имя. Но вы не знаете самого главного». Вот что говорит этот взгляд. ㅤㅤㅤИменно поэтому картина пережила все версии. Она пережила сплетни. Пережила моду. Пережила критику. Пережила даже сам вопрос о прототипе. ㅤㅤㅤПотому что «Неизвестная» - это, возможно, уже не портрет. Это картина о тайне личности. Можно спорить, кто позировал Крамскому. Можно искать сходство с княгиней Юрьевской. Можно вспоминать дочь художника Софью. Можно говорить о натурщицах, о петербургских красавицах, о женщинах полусвета, о дворцовых драмах. Все это интересно. Все это придает полотну историческую глубину. Но окончательного ответа нет. И, может быть, он не нужен. Большое искусство иногда не отвечает на вопрос, а сохраняет вопрос живым. ㅤㅤㅤВот почему эта картина так легко вышла из музейного зала в народную жизнь. Ее можно было повесить в сельской чайной, в фабричном клубе, в советской парикмахерской, в скромной квартире. Она везде оставалась собой. Даже на плохой репродукции, даже в тусклой раме, даже на стене, потемневшей от табачного дыма. Она все равно ехала. Ехала по Невскому. Ехала мимо Аничкова дворца. Ехала мимо толпы. Ехала мимо критиков. Ехала мимо сплетен. ㅤㅤㅤЕхала мимо наших догадок. ㅤㅤㅤИ, что особенно удивительно, она могла ехать даже через послевоенную Кубань, через станичные «Голубые Дунаи», через мужские разговоры, через дым «Беломора», через кружку разбавленного пива и замусоленный граненый стакан, наполненный горькой послевоенной водкой. ㅤㅤㅤПотому что человек, бывший фронтовик, сидевший в той чайной, может быть, и не знал всех тонкостей светского костюма 1880-х годов. Он не рассуждал о Крамском как о лидере передвижников. Он не спорил о княгине Юрьевской и морганатическом браке. Но он чувствовал главное: перед ним не просто красивая женщина. Перед ним - тайна. А тайна нужна человеку не меньше куска хлеба. ㅤㅤㅤОсобенно в те времена, когда жизнь была бедна впечатлениями, когда все вокруг было слишком известно, слишком объяснено, слишком похоже одно на другое. Шишкинские мишки давали человеку лес. Крамская «Неизвестная» давала ему загадку. ㅤㅤㅤИ потому я с благодарностью вспоминаю те своеобразные, прокуренные, не слишком благоустроенные чайные, которые народ называл «Голубой Дунай». Там было много грубого, много печального, много такого, что сегодня хотелось бы смягчить или забыть. Но там, на стене, висела русская живопись. И люди, может быть сами того не сознавая, жили рядом с искусством. ㅤㅤㅤПусть это были репродукции. Пусть пожелтевшие. Пусть дешевые. Пусть в простеньких рамках. Но они работали. Они несли свет в темноватое помещение. Они раздвигали стены. Они напоминали, что кроме получки, пива, фронтовых воспоминаний и ежедневной усталости есть еще лесное утро, медвежата на сосне, зимний Петербург и женщина с лицом, которое невозможно забыть. ㅤㅤㅤИ здесь снова хочу вернуться к Сергею Владимировичу Яшину. ㅤㅤㅤЯ очень благодарен ему за то, что он поднял эту тему. Художник иногда видит то, мимо чего мы проходим слишком быстро. Он ставит перед нами изображение - и вдруг начинается разговор не только о картине, но и о времени, о памяти, о судьбе, о том, как искусство живет в народе. ㅤㅤㅤВ этом и состоит ценность его публикации. Она не просто напомнила мне о Крамском. Она открыла во мне целый пласт воспоминаний - о послевоенной Кубани, о «Голубом Дунае», о фронтовиках, о репродукциях на стенах, о той странной народной любви к двум картинам, которые, казалось бы, никак не связаны между собой, а на самом деле связаны глубоко и прочно. ㅤㅤㅤПро шишкинских мишек вроде бы все ясно. Они стали почти народной сказкой. А вот «Неизвестная» Крамского и сегодня продолжает ехать по своему Невскому проспекту. Мы меняемся. Эпохи меняются. Сменились империя, революция, Советский Союз, постсоветское время. Ушли те чайные. Ушли фронтовики. Исчезли многие стены, на которых висели эти репродукции. Но она продолжает ехать. ㅤㅤㅤИ каждый новый зритель снова спрашивает: - Кто она? А она не отвечает. И, может быть, в этом ее главное достоинство. Потому что назови Крамской точное имя, и мы получили бы портрет конкретной женщины. А так мы получили образ, который принадлежит всем. ㅤㅤㅤОна - неразгаданная. ㅤㅤㅤОна - гордая. ㅤㅤㅤОна - одинокая. ㅤㅤㅤОна - русская Джоконда. ㅤㅤㅤОна - «Неизвестная». ㅤㅤㅤИ, может быть, пусть такой и остается. ㅤㅤㅤПотому что в мире, где слишком уж многое пытаются нам объяснить до конца и в деталях, человеку все-таки необходима хотя бы одна прекрасная и волнующая тайна…